«Я не могу гарантировать, что обошлось без погибших. При таком пожаре, когда плавится металл, ничего исключать нельзя»

«Пожар тушили целую неделю – на такой срок мы никогда не рассчитывали», – вспоминает Виктор Волков, в 90‑х руководивший пожарной охраной промышленных объектов Набережных Челнов и автозавода, об одном из крупнейших промышленных ЧП Татарстана.

Официальная версия инцидента на «движках» закрепится как возгорание из‑за замыкания электрокабеля, хотя в городе еще долго будут ходить разные слухи о возможных причинах. Одно бесспорно: к этому пожару не были готовы ни по тактике, ни по срокам, ни по масштабу. Огонь стремительно охватил 445 тыс. кв.м. Его распространению способствовали легковоспламеняющийся утеплитель и тонны масла в подземных тоннелях, фактически служившие дополнительным топливом.

К борьбе с огнем привлекли все подразделения Республики Татарстан, а также силы из соседних регионов – Удмуртии, Башкирии, Ульяновска, Самары, Оренбурга – и воинскую часть. Начальник Главного управления пожарной охраны МВД СССР генерал-майор внутренней службы Владимир Дедиков позже назовет ЧП «пожаром века».

Тушение осложнялось экстремальными условиями: полной темнотой, удушающим дымом, а позже – затоплением подземных тоннелей. Чтобы добраться до очагов возгорания, огнеборцам приходилось передвигаться … на лодках. Собственных запасов пожарной пены катастрофически не хватало: ее доставляли эшелонами из Башкирии, Оренбурга и других регионов. Подробности о причинах крупнейшего в истории автограда пожара и хронологии событий – в материале Chelny‑biz.ru.

Публикация приурочена к 400-летию города Набережные Челны, проект реализуется при поддержке банка ВТБ.

ХРОНИКА ПОЖАРА

«Я ЕХАЛ ИЗ ГАРАЖА НА ЗЯБИ – ЭТО ДАЛЕКО ОТ ЗАВОДА, И УЖЕ ПО ДОРОГЕ ВИДЕЛ ОГРОМНЫЙ СТОЛБ ДЫМА НАД ЦЕХАМИ. СРАЗУ БЫЛО ПОНЯТНО – ДЕЛО ОЧЕНЬ СЕРЬЕЗНОЕ»

– Виктор Георгиевич, в 1993 году – в год большого пожара на заводе двигателей «КАМАЗа» – вы руководили пожарной охраной гарнизона Челнов и автозавода. Как запомнилось вам это непростое время?

– После окончания Ленинградского училища МВД меня распределили в Набережные Челны – тогда еще райцентр. Так началась моя служба в Татарстане.

Потом меня направили в Нижнекамск, где шло строительство химкомбината, и я был связан с лагерем, который участвовал в стройке: инспектировал его. Пробыл там до 1972 года, успел окончить филиал химико‑технологического института. Для работы в пожарной охране важно понимать специфику производства, знать, как устроено оборудование и как оно работает.

Затем меня снова перевели в Челны. Здесь тогда практически не было организованной пожарной охраны: одна профессиональная команда состояла из гражданских, не хватало техники, должной подготовки. Я взялся за выстраивание службы и организацию подразделений на строящихся заводов «КАМАЗа».

Особенно остро стояла проблема создания и расположения частей пожарной охраны «КАМАЗа». Например, на Литейном заводе – пять корпусов с разной степенью пожарной опасности, причем формовочное производство относилось к категории А, то есть к самой высокой. Одна-единственная пожарная часть, которую изначально предусмотрели для всего «КАМАЗа», из‑за расстояния и особенностей дорог не могла своевременно прибыть до таких опасных участков.

Я настойчиво добивался создания отдельных частей, рядом с заводом: обращался в Казань, ездил в Москву, в главное управление МВД – везде предложения зачеркнули. Также выезжал прямо с Москвы – в Ленинград, в институт, который занимался проектированием завода. В итоге удалось отстоять необходимость отдельного подразделения в близи с заводом, его запроектировали и построили. Практика подтвердила правильность этого решения: пожары случались еще во время строительства, и близость части позволяла оперативно реагировать и тушить неоднократные возгорания как внутри завода и особенно на кровле. На каждом заводе свои особенности технологии, объемы кровли, что влияло на тактику тушения.

– Опишите первые минуты пожары. Был ли понятен масштаб и серьезность ЧП?

– В советское время мы, руководители, не особо смотрели на часы – работали столько, сколько надо: обычно до шести‑семи вечера. 14 апреля я уехал из отряда примерно в 18:30 – надо было заехать в гараж, забрать цветы: у супруги 15‑го день рождения, хотел сделать сюрприз. Еще кое‑что из угощений приготовил, чтобы за столом посидеть.

Только подъехал, открыл гараж, взял цветы и тут звонок от диспетчера: «Пожар на заводе двигателей, 19:00. Взрыв трансформатора». Это уже сигнал к выезду. Диспетчер сразу дает вызов по второму номеру, а это значит, выходит большое количество техники со всех частей. Все пошло по алгоритму: автоматический вызов, прибытие, доклады, передача информации.

Я ехал из гаража на ЗЯБи – это далеко от завода, и уже по дороге видел огромный столб дыма над цехами. Пока ехал, начал отдавать команды. Сразу было понятно – дело очень серьезное: завод под одной кровлей, без конструктивных преград, так просто не закончится.

– Известно, что первая машина прибыла через четыре минуты. Что они успели сделать за это время, пока не подъехали основные силы? Кто-то еще участвовал в тушении пожара?

– Первое подразделение прибыло, а ворота закрыты. На заводе много ворот, все на электроприводе, а электричество отключилось: без энергии их только вручную поднять можно. Вот бойцы и взялись – снизу поддевают, силой выдавливают вверх.

Первый на месте был начальник караула 39‑й части – он сразу доложил: сильное задымление, освещения нет, ворота закрыты, пожар на нулевой отметке, где распложался цех обработки колен вала и перешел на кровлю. Распространение пожара шло в сторону станции испытаний двигателей – там масса опасных материалов: топливо, солярка, масло.

Разглядеть, что и где горит, было почти невозможно: густой дым, полная темнота, а дело было в апреле, в семь вечера уже темно. Да еще и сильный ветер со стороны города – он гнал дым, по нему даже видно было, куда огонь идет.

Когда я прибыл, подразделения уже развернулись и начали работать. В корпусе вообще ничего не видно, только пламя где‑то в середине. Чтобы туда зайти, нужны кислородно‑изолирующие противогазы. У нас в каждой части есть такие звенья – с масками, кислородными баллонами, чтобы дышать в задымлении. Но их немного – одно‑два звена на подразделение, не больше. Пришлось срочно перестраивать работу всех подразделений, дополняя ее звеньями ГДЗС, использовать для этого дополнительно весь свой резерв и запрашивая в соседних гарнизонах необходимое оборудование (кислородные баллоны и регенеративные патроны).

– Как скоро подъехала подмога?   

– Практически до 22 часов тушили силами гарнизона. Прибытие сил с соседних районов осуществлялось после 22 часов, их было крайне недостаточно. К двум часам ночи следующего дня прибыли руководители Управления пожарной охраны МВД РТ, а генерал Владимир Дедиков, начальник главного управления МВД, приехал утром следующего дня из Москвы. А все предыдущее время мы справлялись сами. Руководство МВД и прокурор города появились на следующий день, когда пожар на нулевой отметке в корпусе уже был потушен и продолжалось горение в подвалах корпуса. Первая задача, которую сразу стояла перед нами – эвакуировать людей. На заводе была вторая рабочая смена – это порядка 7 тысяч человек на разных производствах. К тому же знали: в кладовках иногда спят работники – их на заводе немало.

Поэтому в первые же минуты главное внимание – на поиск людей, чтобы никто не остался в здании. Спасение людей – это первая задача, даже важнее тушения. Так прописано в уставе. Организовывали эвакуацию, выясняли, где находятся люди, связывались с начальниками производств и другими руководителями, чтобы они тоже помогали выводить людей. Вот что было главным в первые минуты.

– Что было после эвакуации заводчан?

– Как вам известно площадь корпуса составляла 445 тыс. кв.м. Горит как внутри корпуса, так и на кровле. Чтобы добраться до кровли ставили механизированные автолестницы, выдвижные лестницы. Однако, в силу очень быстрого распространения огня (8-10 метров в секунду) получалось, что к моменту развертывания сил на этом участке огонь успевал снизу пройти этот участок и позиция пожарного оказывалась со всех сторон в опасности и обрушения кровли на данной позиции – приходилось делать эвакуацию и менять позицию, что было сопряжено с временем для развертывания сил и средств. Как показал анализ – тушение кровли малоэффективно, поскольку развитие пожара внизу, под кровлей, осуществляется быстрее. Потушить пожар на кровле невозможно без ликвидации очагов внизу, на нулевой отметке. Пока пожар бушует внутри, он подогревает металл, утеплитель – пенополистирол, плавится, а по гофрам идет газовая смесь и поджигает следующий участок. Бывало, отделение стоит, тушит один сектор, а за его спиной уже вспыхивает новый. Приходилось срочно эвакуировать бойцов, чтобы не оставить их в ловушке.

– Местные газеты писали о том, что были проблемы с водой при тушении пожара.

– Во время пожара трубопроводы: и водоснабжения, и газоснабжения, и другие – страдают от огня. Уже через 15 минут металл начинает деформироваться, не выдерживает температуры и трубопровод рвется. Вода вытекает, давление в системе резко падает. А из‑за нерегулируемого излива снижается давление и во внешних сетях, которые должны подпитывать внутренние.

Мы подключаем наружные системы, прокладываем рукавные линии, а тушить нечем: давление упало. С этим мы и столкнулись при тушении пожара на заводе двигателей.

При масштабных пожарах мы делим территорию на боевые участки: у каждого – свой начальник, свои силы и оборудование. Один работает наверху, другой тушит подвал – задачи разные. И вот начальники участков один за другим докладывают: «Давление упало». Эти сообщения идут через диспетчера, а он уже координирует все службы – энергетиков, скорую и так далее. Диспетчер требует поднять давление, а там отвечают: уже девять атмосфер, больше не могут.

Из‑за потери воды не получалось эффективно работать даже лафетными стволами – они бьют мощной компактной струей на 30-40 метров, чтобы боец не попадал под высокую температуру. Подходить вплотную нельзя – обычные костюмы не спасают, а спецкостюмов у нас было немного. В итоге лафетные стволы просто не могли подать воду туда, где она была нужна.

– Знаю, что пожарные при тушении пожара даже использовали лодки…

– Корпус на нулевой отметке мы потушили примерно за 8-10 часов, но огонь ушел в тоннели, а их там два. Во время тушения, из‑за большой подачи воды, тоннели буквально заполнились. Вода стояла так высоко, что впору было плавать. Как в таких условиях ходить и тушить? К тому же там горело масло и горючие жидкости – их водой не возьмешь, нужен пенообразователь или порошок. Надо было подать стволы прямо к очагу, к горящей емкости. Но над ней – перекрытие, спуститься к самой емкости напрямую нельзя, спуски есть только в отдельных местах. Да и саму емкость еще надо было найти.

Вот тогда наши инженеры и предложили: «Нужны лодки». Загрузили на них оборудование и стали на лодках искать очаги горения. Никто такого раньше не предусматривал – ни начальство, никто до этого не додумались. Для пожарной охраны это было необычно – лодки в тушении пожара. Эффективность применения лодок с снаряжением оказалось слабой. Продвижению лодкам мешали обрушившиеся конструкции, большая задымленность.

ПРИЧИНЫ, ПРОБЛЕМЫ И ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ

«ЕЩЕ ДО ОФИЦИАЛЬНОГО СООБЩЕНИЯ О ПОЖАРЕ КЛЮЧЕВЫЕ СИСТЕМЫ ОКАЗАЛИСЬ ВЫВЕДЕНЫ ИЗ СТРОЯ»

– Расскажите о состоянии завода двигателей перед пожаром.

– Если бы тогда все оставили как было, трагедии, возможно, удалось бы избежать. Речь о спринклерной системе над подстанциями на заводе двигателей: она срабатывала автоматически – при температуре свыше 72 градусов плавился замок на головке спринклера, и начиналось тушение. Система порой включалась из‑за скачков температуры или технических неполадок, и энергетики жаловались: вода попадала на оборудование – это грозило замыканием.

Исходя из многочисленных сработок системы АПС, директор завода принял решение перевести систему в ручной режим, чтобы тушение включали соответствующий персонал. Я был категорически против: автоматика должна сработать мгновенно, не дожидаясь реакции человека. Но начальство в Казани согласилось на перевод в ручной режим, и мне пришлось принять этот документ.

А потом случился пожар, и беда разразилась вблизи с зоной подстанций и кабельных сетях ведущих в эту зону. Причем критическая ситуация начала складываться еще до сигнала о пожаре. В 18:57 отключили ячейки распределительной компрессорной станции, а в 19:43:11 зафиксирована неисправность на ГПП‑12 – там отключились отходные фидеры, то есть пропало питание ключевых систем. ГПП‑12 и ГПП‑14 – это крупные объекты внутри корпуса: через них идет питание более мелких систем, и отключение разных ячеек и фидеров затрагивало самые разные участки завода. Из‑за этого оказались обесточены и системы пожаротушения. А ведь у них особый принцип работы: например, пеногенератор сам по себе не создает пену – он ждет сигнала с поста пожаротушения и подачи раствора. Только тогда образуется пена и покрывает очаг. Но если система отключена, никакой автоматики уже нет и завод фактически остается без защиты. Вот в этом и была главная беда: еще до официального сообщения о пожаре ключевые системы оказались выведены из строя. Надо дополнить эту ситуацию еще и тем, что на заводе, в эту смену проводили учения по гражданской обороне, что создало ложное понимание у большинства работников и руководителей цехов, принявших взрывы (хлопки), как факт учения что дезориентировало персонал завода.

– Завод двигателей на тот момент был одним из самых пожароопасных объектов?

– Да, под корпусами – целые подземные «города»: тоннели глубиной до 8–9 метров. Там идет стружкоуборка: стружка при обработке блоков и других деталей двигателя находиться с маслом и эта смесь по конвейерам уходит вниз. Сама технология требует обильного использования масло, которое оседает повсюду, в том числе на воздуховодах. Даже при наличии вытяжек и фильтров ситуация остается крайне пожароопасной.

К тому же на заводе двигателей две внутренние электрические подстанции и километры кабелей: они идут по фермам, спускаются в кабельные лотки ниже уровня пола. В воздухе – пары масла, все конструкции в районе обработки корпусов двигателя покрыто масляным налетом… В общем, риск возгорания колоссальный.

Плюс ко всему – огромная площадь: 445 тысяч квадратных метров под одной крышей, без противопожарных разрывов. Да еще и кровля из пенополистирола – легковоспламеняющегося материала. Даже американские специалисты, которые участвовали в оснащении завода, предупреждали: это чревато трагедией. Мы с самого начала били тревогу: нужны гидранты, нужны дополнительные меры защиты – без этого эксплуатация была слишком опасной.

– Известно, что еще до ввода камазовских сооружений в эксплуатацию ваш отряд тщательно изучал проектную документацию и предлагал меры по повышению пожарной безопасности.

– Действительно, мы задолго до пожара били тревогу из‑за горючей кровли и даже провели испытания – согласовали все с проектным институтом, Госстроем, дирекцией. Делали два варианта. В одном по периметру кровли смонтировали лотки, заливали туда горючую смесь, керосин – и смотрели, как пойдет огонь. С одной стороны, гравийная защита не дала пламени распространиться дальше: обгорел только край, корпус уцелел. Мы испытывали разные покрытия: с пенополистиролом, с рубероидом, с защитными слоями, с противопожарными поясами.

Пробовали имитировать пожар изнутри корпуса – и видели: кровля загорается повсеместно, независимо от покрытия. А скорость распространения огня по кровле была колоссальной – 8-10 метров в минуту. Пожар на заводе двигателей развивался стремительно.

Я опираюсь на свои записи – в них вся хронология: от первого звонка до недельного тушения. По корпусу и кровле огонь удалось локализовать за восемь часов, но потом он ушел в подвалы и тоннели, поэтому тушили целую неделю.

В подвалах и тоннелях – вся вспомогательная инфраструктура: склады, емкости с маслом и прочее. Масштабы, честно говоря, поражают: в этих помещениях хранилось две тысячи тонн масла. А сами тоннели – это целая подземная сеть: их общая длина – 5,8 километров, а объем – 344 тысячи кубических метров. Именно это во многом и определяло сложность ситуации.

Отдельно мы проверяли фонари, которые нужны не только для освещения, но и для удаления дыма: должны автоматически открываться при задымлении. Но в реальном пожаре они не сработали – электричество было отключено.

– Ваши предложения так и не были учтены?

– Комиссия убедилась: при таких условиях все сгорит. Согласились с нашими предложениями, например, сделать защитные полосы, экраны, противопожарные стены со спринклерными системами. Противопожарная стена должна идти от фундамента и выше кровли на 70–80 сантиметров – так она реально отсекает огонь. Но на заводе от нее отказались: большие площади, сложная логистика – нужно перевозить двигатели и оборудование по всему корпусу, сплошные стены мешали бы технологии.

В итоге сошлись только на спринклерной системе – она проще: трубы, головки, никакой сложной перепланировки. Мы были рады и этому: хоть какая‑то отсечка. Но и она не сработала: систему перевели в ручной режим, а узлы управления оказались обесточены. Вот и вышло, что защиты не было.

Взять хотя бы систему водоснабжения: гидранты размещались в 50-100 метрах от корпусов. Чтобы задействовать их при пожаре, пришлось бы прокладывать длинные рукавные линии, а это – драгоценное время. А ведь один только корпус – 1,5 километра в длину и 44 тысячи квадратных метров площади. Мы настаивали: нужно спроектировать противопожарный водопровод прямо внутри корпуса, на проездах, где постоянно движется техника.

– Какой все-таки техникой и каким штатом на тот период располагала пожарная охрана? В какой момент вы поняли, что худший сценарий сбывается и что вам запомнилось сильнее всего?

– Мы ведь не просто так столько предложений выдвигали. Мы заранее видели, какую опасность представляет завод. Еще на этапе строительства мы постоянно направляли замечания проектной организации «КАМАЗа», контролировали соблюдение документации, а за ошибки даже штрафовали проектантов. У нас в отряде работали профильные специалисты‑нормативщики – я собрал их в единую группу, чтобы выстроить жесткий надзор и контроль. Ведь если руководитель не чувствует ответственности за исполнение требований норм и предписаний безопасность под угрозой (маленькая угроза – загорание или большая – как пожар).

При этом отряд у нас был отлично укомплектован спец оборудованием – такого оборудования не было больше нигде в республике. Автомобиль порошкового тушения, 44‑метровая лестница, коленчатый подъемник, гидравлическое оборудование – все это мы закупали за рубежом: в Финляндии, Франции, Германии.

По расчетам, которые мы сделали уже после пожара, численность личного состава составляла всего 10% от расчетов, необходимого для тушения крупных промышленных объектов.

Дело еще и в штатной численности: она строго привязана к категории части и количеству техники. Допустим, если в расчете две машины, а третья в резерве, штат должен быть одним, а если заложена только одна машина – совсем другим. А у нас, в основном рассчитывали численность части под одну машину в расчете и одна в резерве. Это практически типовая штатная расстановка для завода, в расчете для быстрой ликвидации и на незначительную площадь пожара. Вот на такой, как завод двигателей и ему подобные, при запущенном пожаре и на большой площади, это катастрофически недостаточно. На подобные объемы тушения никто не предусматривал необходимость содержать большую численность личного состава.

– В интервью газете «Вести КАМАЗа» в 1993 году вы упоминали, что задолго до пожара писали письма во все инстанции, вплоть до Совмина СССР, и даже просчитывали, что для худшего сценария потребуется 144 машины. Почему, на ваш взгляд, эти предупреждения не привели к реальным мерам?

– Серьезных пожаров, которые заставили бы задуматься и что‑то менять, до этого не было. Разве что Бухарский хлопчатобумажный комбинат сгорел, но он по площади был куда меньше, примерно, как наш ремонтно‑инструментальный завод: 20 тысяч квадратных метров, не больше. Да, покрытие там было схожее, и мы на этот случай ссылались: мол, видите, из‑за кровли все выгорело. Но убытки тогда казались не такими большими, и выводов не сделали.

Мы хоть и писали отдельные письма о необходимости увеличить численность, но штатная расстановка была жесткой. Радовались уже тому, что удалось нарастить количество частей: сначала была всего одна – центральная, где располагался отряд и в расчете две автоцистерны. Потом открыли часть на литейном, на кузнице, на автосборочном, в промкомзоне, где разместили техническую часть. В обычных частях стояла базовая техника – автоцистерна или автонасос, а спецтехнику – для порошкового и газового тушения, подъемники и прочее – сосредоточили отдельно.

Техническую часть хотели разместить рядом с автосборочным заводом – я этого добился, проект сделали, строительство началось, уже и технологию в черновике проработали. Смысл был в том, чтобы собрать всю спецтехнику и спасательное оборудование в одном месте, причем в центре где располагался автосборочный, раздаточный и завод двигателей, а не разбрасывать по разным частям, где для этой спецтехники просто нет условий. Но потом все заглохло – Советский Союз рушился, и все эти планы забросили.

В итоге по личному составу никто так и не рассчитывал на ту огромную площадь, с которой нам пришлось иметь дело.

– СМИ тогда писали, что пену для тушения везли даже из Башкирии, неужели во всем Татарстане не было ее в таких количествах?

– Пожар тушили целую неделю – на такой срок, ни мы, никто либо в России и за рубежом не мог предусмотреть данные объемы. Пенообразователя и порошка катастрофически не хватало. Приходилось запрашивать их отовсюду: из Башкирии, Оренбурга, Ульяновской и Самарской областей, из Ижевска.

Пенообразователь привозили железнодорожными цистернами, на автомобилях, а порошок в мягких емкостях – таких, в которых удобрения отгружают.

Мы стянули подразделения со всего региона Татарстана: из Альметьевска, Нижнекамска, Заинска, Лениногорска, Бугульмы, Мензелинска, Казани, Елабуги, привлекли воинскую часть… Собрали больше полутысячи человек и все равно сил не хватало. Вот какой масштаб беды был.

ПРИЧИНЫ, ПОСЛЕДСТВИЯ, ЖЕРТВЫ

«В ИТОГЕ МЫ СДЕЛАЛИ ЗАКЛЮЧЕНИЕ: ПЕРВОПРИЧИНА – ЗАГОРЕВШИЙСЯ ЭЛЕКТРОКАБЕЛЬ»

– Давайте поговорим о причинах пожара. В ходе расследования называли различные факторы: короткое замыкание, возгорание опасного утеплителя, влияние учений по гражданской обороне, которые проходили в тот день. В народе ходили упорные слухи об умышленном поджоге предприятия. Более того, в разговорах всплывали и другие, более экзотические версии. Например, некоторые связывали пожар с хищениями двигателей, которые, по слухам, происходили на заводе двигателей незадолго до трагедии. Как вы считаете, что стало причиной той страшной катастрофы?

– Слухи они есть слухи. На самом деле, все началось с замыкания кабелей, идущих к оборудованию. Причина простая: сеть была перегружена, кабели все в масле в лотках, там и мусор в лотках тоже был, перекрыты они щитами и кое-где лотки открыты. Кабель от перегрузки или других причин мог загореться. Это лоток, там множество кабелей разного калибра и нагрузок, – они тоже втягивались в процесс. Ведь хлопки и взрывы, которые слышались в корпусе (люди были на перерыве), есть не что иное как замыкания электрокабелей.

Проектный институт поначалу сомневался, что причина именно в кабелях. Чтобы доказать свою версию, мы сделали натуральный фрагмент кабельного лотка в районе ремонтного цеха РИЗа: проложили кабели точно по проекту, создали искусственную перегрузку и наглядно увидели, как огонь распространяется по лотку и выше в фермы, по линиям.

Так мы подтвердили: пожар пошел по кабелям, которые располагались под полом, поднимались на фермы и дальше шли к станции. Причем начался он снизу: там самая уязвимая зона. В лоток попадает мусор, могут бросить окурок, а вокруг – масло… Могло загореться хоть от чего, но дальше огонь пошел именно по кабелю. А для кабеля в этой схеме преград нет – он распространяет пламя через все, что в корпусе.

В итоге мы сделали заключение: первопричина – загоревшийся электрокабель. А вот что именно спровоцировало первое замыкание – тут уже никто не скажет. Эти детали так и остались неясными.

– Какие еще версии рассматривало следствие в те годы?

– Версий было много – на автозаводе, например, продвигали версию, что это поджог: якобы кто‑то поджег кровлю. Но это невозможно. Если просто поджечь кровлю, она так не загорится и внутрь корпуса огонь не пойдет, гравийная защита кровли не даст пламени быстро распространиться.

А вот когда кровля, подогретая снизу уже вовсю горит, картина другая. Расплавленный пенополистирол течет по гофрам – ручьем в виде горящей массы. Он стекает вниз и попадает на оборудование, поджигая то, что еще не горело. Вот откуда такое массовое и стремительное распространение пожара: расплавленная масса буквально заливала все вокруг.

Динамика распространения огня была уникальной – именно из‑за этой «лавины» расплава. А версия с поджогом не верная.

– Вы знали о свойствах пенополистирола (утеплителя) и на стадии строительства «движка» говорили о том, что его использовать категорически нельзя. Кто в итоге принял решение использовать его?

– Это была задача и партии, и правительства – завод надо было построить максимально быстро. И справились: примерно за три года все возвели и уже первый КАМАЗ сошел с конвейера. Оборудование, кстати, завозили непросто: например, американское для литейного завода шло через третьи страны. Все купили, все запроектировали… И кто в такой гонке станет закладывать меры на какой‑то гипотетический, может, и вовсе не случившийся бы в будущем пожар? В это тогда просто трудно было поверить.

Даже в необходимости достаточного количества пожарных частей убедить не могли – руководство никак не могло этого осознать. Порой удивляешься, насколько оторваны от реальности были те, кто наверху принимал решения.

– В интервью вы не раз говорили, что жертв не было только потому, что «очень бережно смотрели за личным составом». Действительно ли не было жертв или этот факт попросту скрывали?

– Главное – спасти людей, это обязательное условие. Поэтому первым делом мы убедились, что внутри никого не осталось: не слышно ни криков, ни призывов о помощи. Большую часть людей уже вывели. Мы опрашивали начальников: «Все твои люди на месте?» – «Да, все».

Но я не могу гарантировать, что обошлось без погибших. При таком пожаре, когда плавится металл и рушатся конструкции, ничего исключать нельзя.

К тому же вся информация тогда была закрыта – для публикаций, для прессы. Корреспондентов не пускали, фотографировать запрещали. Даже анализ воздуха не обнародовали, а там было чем дышать: горело масло, нефтепродукты, пенополистирол, которые выделяет токсичные горючие газы. Еще лопались ртутные лампы – их на заводе двигателей было множество. А ртуть – вещь серьезная.

И весь этот ядовитый воздух в первую очередь вдыхали наши сотрудники. После эвакуации в корпусе работали только пожарные. Они шли на самые опасные участки, туда, где дышать было практически невозможно.

– Наверняка кто-то из бойцов пострадал?

– Ребята пострадали, конечно. Потом всем делали медицинские анализы. В итоге официально признали серьезные заболевания, в том числе после отравления ртутью.

Кто‑то вообще не обращался за медпомощью, кто‑то перенес на ногах, а кто‑то пошел к врачам – таких, насколько я знаю, было человек два‑три. Были и ожоги – на руках, на лице.

– Слухи о гибели пожарных, о пустом прибытии без воды, о вертолете над заводом – все это ударило и по делу, и по семьям. Как вы боролись с дезинформацией прямо во время тушения и сразу после, и почему, по вашему мнению, мифы оказались живучее фактов?

– С дезинформацией и слухами бороться бесполезно. Я был на месте и точно знаю, что происходило. Чего рассуждать, если сам не видел, не был на месте?

Вот еще про вертолет вспоминали… Да какой в нем был смысл? Тогда вертолеты вообще не применялись для тушения – это просто несерьезно.

– Генерал Владимир Дедиков назвал это «пожаром века». Согласны ли вы с такой оценкой сегодня, спустя десятилетия? Что именно делало этот пожар уникальным – конструкция здания, материалы, логистика или сочетание всех факторов?

– Генерал Дедиков тоже впервые столкнулся с таким пожаром. Видел: площади огромные, сил собрали немало, а результат все равно тяжелый и длительный. Все из‑за того, что не было доступа – особенно в подвалы.

Мы перепробовали разные варианты: газовое, порошковое, пенное тушение. Пробовали тактику сосредоточения сил, паузы, потом – атаки. Подразделения готовились одновременно подавать средства на разных участках.

Взять ту же пенную атаку: чтобы она сработала, надо заполнить пеной весь подвал. А это нереально. Да и какой смысл заливать пеной все подряд, если мы даже не знаем, где именно горит? Надо сначала найти очаг и бить точно в него, чтобы пена не ушла впустую.

С газовым тушением та же история. Порошок – да, он эффективнее, но и тут есть нюанс: нужен конкретный объем, чтобы порошок лег именно на очаг.

Вся тактика должна быть разумной. В итоге потушили только тогда, когда нашли точный очаг и применили порошковые огнетушители и другие системы целенаправленно. До этого все эти массовые атаки – пенные, газовые – были, по сути, бесполезны.

– На тот момент КГБ запретило делать фотографии, говорить об этом ЧП. Когда настал тот момент, вы могли давать интервью, говоря о событиях пожара?

– Да, разбирательство тянулось более года. Меня и моих заместителей постоянно вызывали в прокуратуру, давили. Допросы шли один за другим, и тон был жесткий: прямо говорили – «Я тебя посажу». Только десятки лет спустя я мог говорить об этом и то не все.

– Какие экологические последствия пожара были на тот момент?

– Экологические последствия, конечно, были. Мы использовали огромное количество пенообразователя, который везли железнодорожными составами из Оренбурга, Башкирии… Закачивали прямо в подвалы – объемы были колоссальные.

В итоге вся эта пена ушла в канализацию, попала в прудонакопитель у Орловского кольца, а это – первая ступень очистки всех сбросов с «КАМАЗа». И там все отравилось. Буквально через несколько дней – на третий или четвертый, уже не помню, – начались возмущения: «У нас все погибло!» Рыбы всплыли, люди в панике: «Куда дальше сбрасывать? Дальше ведь тоже нужна очистка!».

Пена – это настоящая отрава, и она быстро не исчезает. Не растворяется просто так – ее надо куда‑то убирать: либо в землю, либо через специальные фильтры.

Порошок сам по себе не токсичен, а вот пена в водоемах – это беда.

– Если сравнить ту ситуацию с современными стандартами пожаротушения и управления МЧС: какие ошибки и слабые места, очевидные тогда, сегодня уже системно закрыты, а какие риски до сих пор остаются?

– Риски остаются прежними – система защиты, по сути, не изменилась. Есть два основных подхода. Первый – физическая, реальная защита: стены чем‑то укрепить, оборудование покрыть специальным составом, защитить уязвимые узлы. Второй – автоматическая система, которая срабатывает уже при возникновении очага и запускает тушение.

Вот и выбирай: либо одно, либо другое – все зависит от того, что в конкретной ситуации эффективнее. И знаете, тушение таких масштабных пожаров и сегодня остается такой же серьезной проблемой, как и раньше.

– Были какие-то награды у вас у личного состава уже после расследования?

– Да, были после расследования. Наградили человек, наверное, 20 или 30. Причем тех, которые совершенно не причастны. По мне сказали, что определятся тогда, когда все будет ясно. Ну, а ясность не настала и после. Моих заместителей наградили, руководство соседних гарнизонов наградили. Я не грущу про награды, их у меня достаточно – больше, чем у кого-либо в пожарной охране республики.

– После таких катастроф обычно пересматривают нормы и стандарты. Какие выводы из пожара на заводе двигателей реально дошли до практики, а что такое осталось на бумаге?

– Тогда грозились, что нормативные требования пересмотрят, новые введут – такие разговоры шли, попытки были… Но так ничего и не сделали, по крайней мере до моего ухода на пенсию в 1997 году.

Альфия Андросенко