«Формат премиальной книги о своем роде сегодня становится трендом – особенно в среде элиты», – рассказывает писатель-родовед из Елабуги Виктор Белов-Щусь, и в его словах нет ни капли преувеличения. В интервью Сhelny‑biz.ru эксперт раскрывает генеалогию с неожиданной стороны – как серьезную индустрию с многомиллионными проектами, премиальными книгами о родословных и стратегиями преемственности для крупного бизнеса. Оказывается, заказ исследования родословной сегодня – не просто дань традиции, а осознанная инвестиция: стоимость такого проекта сопоставима с ценой современного автомобиля, а итоговую книгу воспринимают как семейный актив, который будут передавать из поколения в поколение.
Параллельно с масштабными генеалогическими проектами эксперт создал уникальный музей варганов – и не просто коллекцию, а объект мирового уровня: два официальных мировых рекорда (за крупнейшую коллекцию и за статус первого в мире частного музея варгана) и редкие археологические находки, которых нет ни в одном музее мира. О том, как удается совмещать кропотливую архивную работу и собирательство редких инструментов, сколько на самом деле стоит родовая книга, как отличить добросовестного генеалога от мошенника и почему даже неприятные открытия в семейной истории не повод отказываться от исследования – в интервью.
ГЕНЕАЛОГИЯ
«КЛИЕНТЫ У НАС СОВЕРШЕННО РАЗНЫЕ, НО, КАК ПРАВИЛО, ЭТО ЛЮДИ ДОСТАТОЧНО ВЫСОКОГО УРОВНЯ ЗАРАБОТКА»
– Виктор Николаевич, в деловых СМИ генеалогию нередко считают хобби для пенсионеров, интерес к которой сейчас активно растет. Так ли это?
– Генеалогия – это сейчас бизнес, причем достаточно крупный. Я, как независимый исследователь, сотрудничаю с самой крупной генеалогической компанией в стране и на постсоветском пространстве – «Дом семейных традиций «Кристиан». Головной офис компании в Москве, но работает она по всему миру. Я возглавляю здесь направление издания книг по семейной истории. Кроме того, я занимаюсь личными проектами, в рамках которых делаю оформление родовых книг.

– Кто ваши клиенты и насколько премиальным можно назвать такой продукт?
– Клиенты у нас совершенно разные, но, как правило, это люди достаточно высокого уровня заработка. Например, я работал над трехтомником по родословной для семьи одного из первых лиц государства. Две книги уже вышли, третья – в работе. Кроме того, среди заказчиков много бизнесменов. Формат премиальной книги о своем роде сегодня становится трендом – особенно в среде элиты. Для многих – это не столько экономический вопрос, сколько духовный: важно сохранить память о предках. При этом у многих просто нет времени заниматься этим самостоятельно.
– Вы упомянули, что в вашей компании тема семейной истории рассматривается и с точки зрения преемственности бизнеса. Расскажите подробнее.
– Этим направлением активно занимается Михаил Александрович Шевелев, управляющий партнер нашей компании. Он выводит тему на уровень публичного обсуждения и показывает, как сохранение семейного наследия связано с передачей экономических активов и продолжением семейного бизнеса. Например, он ездил в Италию и видел, как у местных предпринимателей, скажем, связанных с производством вина, родословные древа оформлены на стенах двухэтажного замка. Тема семейственности и преемственности там буквально встроена в дизайн дома. Михаил как раз старается показать современному бизнесу, что знание своих корней – это база для передачи активов и выстраивания долгосрочных семейных стратегий.
– А как удается заинтересовать этой темой молодое поколение? Ведь «отцы и дети» – вечная проблема.
– Внутренний запрос на изучение семейной истории появляется у людей самого разного возраста – и это не миф. Я лично встречал десятиклассницу, которая подошла ко мне на выставке в Казани и сказала: «Это моя тема, мне это важно». При этом ни мама, ни бабушка ее не понимали. Бывает и так: в семье кто‑то один «качает» тему, а остальные равнодушны. Но иногда достаточно одного яркого примера, чтобы «энергетическая пробка выбилась», и интерес просыпается. У меня есть личная история: я сделал книгу памяти о своей старшей сестре, которая ушла из жизни в 2020 году. Туда вошли интервью с теми, кто ее знал, фотохроника, документы. Однажды эту книгу увидела молодая джазовая певица Саша Магерова – и буквально расплакалась. После этого она сама начала искать родственников, нашла дальнюю тетю, узнала про владения семьи в Европе. Буквально за полгода у нее собралась целая история, и даже родные стали проявлять интерес.

– В интервью местному изданию вы говорили, что начинали не с генеалогии, а с краеведения. Как эти темы связаны?
– Краеведение и генеалогия – очень близкие направления: и то, и другое – про исследование местной истории. В краеведческих исследованиях я уже более 40 лет – с середины 1980‑х. Большую часть времени занимался этим факультативно, в свободное время. У меня юридическое образование, работал в сфере безопасности, был начальником отдела внутренней безопасности ООО «Оптовик» (сети гипермаркетов «Эссен»), а позже издал несколько книг по тематике ритейла и торговой безопасности – две из них даже вышли в Германии. Но последние 15 лет я профессионально занимаюсь именно генеалогией и изданием книг по семейной истории.
– Ваша компания не только оказывает услуги, но и популяризирует тему. Расскажите про проект «ГенЭкспо».
– Международный фестиваль семейной истории «ГенЭкспо» – это наш проект, объединяющий генеалогию и экспертное сообщество. Название складывается из слов «генеалогия» и «эксперты». Мы собираем профессионалов со всей страны и проводим масштабные форумы, где обсуждаем не только методики исследований, но и вопросы преемственности для бизнес‑сообщества. Уже прошло два таких мероприятия в Москве в кластере «Ломоносов»: это трехдневный форум, куда приезжают специалисты из разных регионов и даже из‑за рубежа, участвуют высокие гости, в том числе представители Госдумы. Проект в значительной степени расходный – мы проводим его за счет компании, чтобы развеять стереотип, что генеалогия – это хобби для пенсионеров, и показать, что это серьезная сфера с экономическим, культурным и социальным потенциалом. Генеалогия помогает не просто сохранить память о предках – она формирует идентичность, мотивирует людей и может стать точкой роста для культуры, туризма и даже бизнеса, потому что тема семейственности и преемственности актуальна в любом возрасте и на любом уровне – от отдельной семьи до крупного предприятия.
– Есть ли у ваших проектов экономический эффект? Может, косвенные метрики – рост посещаемости музея, интерес турфирм, заказанные исследования? Какие-то примеры можете привести?
– Честно говоря, я не особо заинтересован в огромном росте посещаемости: когда люди приходят, они минимум на полдня «выключают» меня из работы. Если поток будет слишком большим, работать станет просто невозможно. Заказчиков напрямую через музей тоже не появилось. Нет таких примеров, чтобы кто‑то зашел, впечатлился – и сразу появился личный заказчик.

При этом стоимость генеалогических исследований сопоставима со стоимостью современного автомобиля – примерно пять–семь миллионов рублей (иногда и меньше, в зависимости от глубины исследования, трудозатрат и других факторов). Автомобиль может позволить себе почти каждая семья, а вот такой проект – это не массовое приобретение. Но я смотрю на это как на актив, который можно передавать из поколения в поколение. Даже если дети или внуки поначалу не понимают ценности этих знаний, рука не поднимется выбросить красиво оформленную книгу, которая сама по себе стоит 300–400 тысяч рублей. Уверен, что когда‑нибудь правнук скажет спасибо за то, что дедушка сохранил эти знания.
ТОНКОСТИ РАБОТЫ РОДОВЕДОВ
«ИНОГДА СЕМЕЙНЫЕ ЛЕГЕНДЫ НЕ ПОДТВЕРЖДАЮТСЯ: ЛЮДИ НАДЕЮТСЯ, ЧТО ИХ ПРЕДКИ БЫЛИ КНЯЗЬЯМИ, А ОКАЗЫВАЕТСЯ, ЧТО ЭТО БЫЛИ ОБЫЧНЫЕ КРЕСТЬЯНЕ»
– А из чего складывается цена? И на каком этапе чаще всего клиенты «отваливаются»?
– Цена складывается из двух основных этапов. Первый – исследовательский: сбор информации, работа в архивах, переписка с архивами, накопление материала. Второй – работа над книгой: составление, редактура, верстка, разработка дизайна. Отдельно считается печать книги – тут все зависит от пожеланий заказчика: простая твердая обложка, экокожа, искусственная или натуральная кожа, оформление в оклад и т. д. Нужно учесть, что над одним проектом может трудиться около 20 сотрудников.
Над одной книгой порой работают до трех–четырех мастерских: кто‑то делает металлические накладки, кто‑то – клише, отдельно печатается блок, а потом все собирают в кожаную обложку. Количество исследуемых линий тоже влияет на стоимость: если человек хочет проследить только мужскую линию по отцу, это одно, а если несколько ветвей – объем работы растет. В одном проекте может быть порядка 11–13 линий, которые удается проследить. Соответственно, чем больше линий, тем больше материала и трудозатрат.

– Часто ли встречаются случаи, когда человек хочет узнать про предков, но упирается в бюрократию, закрытые архивы? Расскажите про самые интересные случаи, что мешало, как удавалось (или не удавалось) решить проблему.
– Конечно, сложности бывают. Правда, я сам реже занимаюсь непосредственными исследованиями в архивах, чаще подключаюсь на этапе обработки уже собранного материала. Но по рассказам коллег, основные проблемы связаны с ограничениями выдачи архивных дел и с растущим потоком желающих. Из‑за этого возникают очереди, которые могут длиться несколько месяцев.
Даже несмотря на оцифровку и электронные читальные залы, возможности архивов ограничены. Например, иногородний исследователь приезжает на два–три дня в командировку, а ему выдают всего 10 дел – этого явно недостаточно. Еще одна проблема – отсутствие единой политики в архивной работе: цены на одни и те же услуги в разных архивах отличаются, порядок выдачи дел не стандартизирован. Иногда руководители региональных архивов ведут себя как монополисты и сами решают, кому и сколько дел выдать. Но есть и позитивные изменения. Если 15 лет назад частному лицу для доступа к документам до 1917 года требовалось рекомендательное письмо (например, от музейщиков), то сейчас достаточно просто записаться. Доступ к информации обеспечен, хотя и ограничен очередями и лимитами на выдачу дел.
– Какие документы сегодня реально помогают людям в составлении родословной? А какие чаще всего оказываются пустыми, ненужными? Можете дать короткий список из трех‑четырех пунктов, с которых читатель может начать?
– Тут важно разделять два периода: до и после 1917 года. Документы советского периода (после 1917 года) – это, в первую очередь, записи в ЗАГСе. Если вы знаете имя и дату рождения предка, можно запросить копии свидетельств о рождении – родителей, бабушек и дедушек. Это самый надежный способ восстановить цепочку.

Метрические книги – основной источник информации до 1917 года. В них велись записи о рождении, бракосочетаниях и смертях. По ним можно довольно глубоко проследить родословную – вплоть до середины XIX века. Также имеются ревизские сказки (переписи податного населения с 1719 по 1858 год), они позволяют отследить семью по поколениям. Всего было 10 ревизий, и их данные можно сопоставлять с метрическими книгами. Кроме того, могут быть полезны и локальные переписи (например, Ландратская перепись 1716 года). Большой плюс, если предки жили в регионах, где такие переписи проводились. На самом деле все зависит от конкретной семьи и сохранности архивов. Если документы не сохранились (например, архивы пострадали во время войн или боевых действий), поиск может прерваться буквально на уровне бабушки и дедушки.
– До какого года, в идеале, можно дойти при документальном исследовании?
– По крестьянским родословным реально дойти до начала XVIII века – это порядка 8–12 поколений. Если предки были связаны с привилегированными сословиями (дворянские или мурзинские рода), можно углубиться еще дальше – иногда до XII–XIII века, а в отдельных случаях даже до V века нашей эры (на основе ДНК‑анализа, гербов и косвенных источников). Например, у меня есть линия, которая по женской ветке документально прослеживается до 1622 года, а по косвенным данным уходит еще глубже – примерно к 1580‑м годам, ко временам Ивана Грозного.
– Бывает ли так, что исследование вскрывает неприятные факты о предках, и человек не хочет это публиковать или даже знать? Как вы поступаете в таких случаях?
– Да, такие случаи бывают. Моя позиция: правда важна, но решение остается за заказчиком. Если он не хочет включать какие-то сведения в книгу – мы не публикуем. Например, в одном исследовании выяснилось, что человек, которого семья считала погибшим, после войны вернулся, но не к первой семье, а создал вторую. Заказчик сказал: «Умер – так умер, пропал – так пропал». Мы пошли навстречу.

Иногда семейные легенды не подтверждаются документально: люди надеются, что их предки были князьями или принадлежали к известным родам, а оказывается, что это были обычные крестьяне. В редких случаях заказчики даже отказываются от результатов, если эта информация их сильно задевает.
– Где, на ваш взгляд, граница между добросовестным поиском и спекуляцией в генеалогии? Как люди могут понять, что перед ними мошенники?
– Есть несколько тревожных признаков. Один из них – подозрительно низкая цена. Реальная стоимость исследования одной ветки до XIX века – от 350–400 до 900 тысяч рублей. Если обещают «родословную до короля Гороха» за 20 тысяч – это точно обман. Второе – когда специалист дает 100% гарантии. Никто не может гарантировать, что документы сохранились: многие архивы пострадали в войнах, и поиск может оборваться на самом раннем этапе. Если вам обещают стопроцентный результат – это повод насторожиться. Я советую проверить специалиста или компанию в интернете, поищите отзывы, посмотрите, есть ли они на крупных генеалогических площадках (например, на сайте «Всероссийское генеалогическое древо» – ВГД). Если о человеке вообще нет информации, то это тоже тревожный знак.
– Как вы относитесь в «генеалогическим сенсациям» в медиа – вроде «я нашел родство с царем» без источников. Это маркетинг или вред для науки?
– К слову, о родстве с царем. Родство с Рюриковичами у меня есть по одной из женских линий. Доказательства не косвенные – они подтверждены в том числе ДНК-исследованиями. Но бесспорной документальной цепочки – записей в метрических книгах или ревизских сказках – нет: некоторые звенья установлены по косвенным данным. Но для меня это не важно – это знание мое, для себя. Я нигде этим не козыряю, просто составил схему.

Был у нас заказчик – крупный московский бизнесмен. У него одна линия – глубиной до XV века. А другая – татарская, она документально прослеживалась до XVII века, через род Тенишевых. Этих Тенишевых почитают чингизидами, потомками Чингисхана. Я проследил цепочку, но не по документам, а по публикациям и другим источникам. Конечно, он был рад такой информации.
Далеко ходить не надо: одна из первых татарских родословных, которую я делал, вела, правда, не к самому Мухаммеду, а к его тестю, Абу Бакру ас‑Сиддику. Но я проследил ее только до XVIII века. Оказалось, что род относится к известному роду Нагайбаков, которым занимались ученые из Казани. В семье еще сохранился Коран XIX века: дед и прадед были муллами, и в нем была записана шежере – родословная по мужской линии. Она охватывала 33 поколения и в итоге выводила к правителю Абу Бакру – соратнику Мухаммеда, на дочери которого пророк был женат.
МУЗЕЙ ВАРГАНОВ
«ТУТ ЕСТЬ ЭКЗЕМПЛЯРЫ, КОТОРЫХ НЕТ НИ В ОДНОМ МУЗЕЕ МИРА – КАЖДЫЙ ПО‑СВОЕМУ УНИКАЛЕН»
– Расскажите про ваш музей варганов. Как появилась идея, и что в нем самое ценное?
– Идея появилась постепенно. Варган – уникальный инструмент, своими вибрациями он будто пробуждает родовую память на генетическом уровне. Не знаю, подтверждено это научно или нет, но в этом что‑то есть. Коллекция начала складываться примерно с 2016 года. Сначала это была просто личная коллекция, которая со временем превратилась в нечто большее – с географическим и историческим разнообразием. Сейчас в моей коллекции больше тысячи варганов – это примерно в 2,5 раза больше, чем во всех музеях России (не считая Якутска). Представлены порядка 55 стран и народностей, от II–III века нашей эры до современных экземпляров. Постепенно она превратилась не просто в подборку инструментов, а в настоящее географическое и историческое разнообразие. Тут есть экземпляры, которых нет ни в одном музее мира – каждый по‑своему уникален.

Особенно ценными я считаю археологические находки: например, варган римского периода (II–III век) из слоев Черняховской культуры или варганы енисейских кыргызов VI–VII веков с хорошо сохранившимися язычками – таких нет ни в одном музее мира. Также есть и современные работы мастеров: комплекты из кричного железа (ред. кричное железо – это железо, которое получали старинным способом в кричных горнах или домницах, минуя стадию выплавки чугуна), сделанные по старинным технологиям, или художественные варганы с натуральными камнями, чеканкой и литьем.
– Как удалось заполучить такое количество редких экземпляров?
– Археологические находки я в основном приобретал на аукционах, европейские чаще всего на eBay и Catawiki. Сейчас, конечно, так покупать уже не получается. У меня были знакомые на Западе: они приобретали инструменты для меня и пересылали. Так, например, у меня оказались европейские варганы XII–XIII веков. Откуда вообще берутся инструменты? Небольшая часть – подаренная, совсем немного. А те, что я получал напрямую от мастеров, обходились дешевле, чем через магазин: мастера порой шли навстречу – делали свою цену или вообще дарили. В России есть несколько специализированных магазинов – в Санкт‑Петербурге, Москве, Екатеринбурге. Так что коллекция собиралась разными путями, но в основном я все‑таки приобретал.
Но музей – это не только сами инструменты. Вот, например, планшет, где собраны все марки, которые когда‑либо выпускались в мире с изображением варганов или варганистов. Их начали выпускать в XX веке. Еще у меня большая подборка нагрудных знаков – не все, конечно, но большая часть тех, где есть изображение варгана.

А еще – огромная варганная библиотека: книги на французском, итальянском, немецком, японском, башкирском, якутском и других языках. По количеству самих варганов я, допустим, отстаю от якутского музея. Но по маркам, значкам и литературе – такого объема нет даже у них.
– Нам известно, что вы обладатель двух мировых рекордов: «Крупнейшая в мире коллекция варганов» и «Первый в мире частный музей варгана». Сложно было оформить документально это достижение?
– У меня имеется два сертификата, которые я получил в 2022 году. В 2021-м я подал заявку в Книгу рекордов Гиннесса. Они попросили создать каталог, чтобы к нам не приезжать. Я заморочился, сделал каталог этого музея. Отослал 20 февраля 2022-го года – за четыре дня до начала СВО. Все приняли, начали оформлять документы. А 24 февраля они тут же прекратили рассмотрение всех номинантов из России и Беларуси. Пришлось искать альтернативу. И выяснилось, что существует еще одно международное агентство регистрации мировых рекордов – Inter Record, со штаб-квартирой в Чехии. Оно такого же уровня, как Guinness, но рекорды не дублируются: либо у них, либо в Гиннессе. У агентства есть свой сайт – на нем все и опубликовано. Они зарегистрировали два мировых рекорда, информация есть и на русском языке. Первый – самая большая в мире коллекция варганов. На тот момент было 888 штук. Сейчас их больше – примерно 1,2 тысячи. И второй рекорд – первый, и до сих пор единственный в мире, частный музей варгана. Просто я не рекламирую музей, а коллекции на самом деле здесь очень ценные. С варганами вообще существует три мировых рекорда: два моих и один якутский – они в 2013 году зафиксировали одновременную игру на хомусах, участвовало более 1,3 тысячи человек. Поэтому музей действительно уникальный – таких больше нет.
– Проводите ли вы какие‑то мероприятия, связанные с варганом? Кто ваши посетители?
– Специальных регулярных мероприятий нет. Иногда бывают спонтанные встречи – например, приезжали музыканты из Якутии, мы делали совместные выступления. Один раз была коллаборация с ансамблем «ФЫНЯФ» на фестивале – получилось интересно.

Посетители приходят небольшими группами: иногда приводят детей для образовательных целей, бывают местные жители, которые заходят по несколько раз, или интересные люди – врачи, артисты и т. д. Но это не массовый поток: я не даю рекламу, потому что это не основная моя деятельность. Если люди сами находят информацию и приходят – я показываю коллекцию.
– Как вы видите монетизацию своих проектов? Есть ли мысли, как привлечь больше внимания к музею?
– Монетизировать все, что я делаю, непросто. Сейчас довольствуюсь тем, что есть: небольшие донаты от посетителей, заказы на книги и исследования. Мысли о развитии есть, но пока не реализованы. Например, один человек предлагал перевести музей в другое здание и организовать там вибрационную терапию, но проект пока завис. Для меня важнее основная деятельность – книги и исследования. Музей остается увлечением, которое я показываю тем, кто действительно интересуется.
Альфия Андросенко
Оставьте первый комментарий